Классическая астрология — не название одного бесспорно установленного «золотого века». В эссе 1986 года итальянский историк астрологии Джузеппе Бецца прослеживает, как античные авторы различали мифических изобретателей искусства, исторических предшественников и «новых» астрологов; почему Птолемей частично отступил от старой традиции; и как астрология оставалась частью естественной философии вплоть до кризиса аристотелевской физики в XVII веке. Ниже публикуется перевод, сверенный с итальянским оригиналом.
Джузеппе Бецца
Статья впервые опубликована в журнале «Schema», № 1, июнь 1986 года. Итальянский оригинал на сайте Cielo e Terra.
Что Бецца называет классической астрологией
Что следует понимать под классической астрологией? Подходит ли такое название к какому-либо определённому периоду в истории астрологии? Утвердительный ответ представить нелегко; скорее возникают новые вопросы: когда и где можно поместить рождение засвидетельствованного источниками астрологического учения? Существовала ли доклассическая астрология, был ли у неё золотой век и период упадка? Если же в некоторые эпохи истории идей астрология заявляла о себе как о науке, можем ли мы принять рождение, упадок и исчезновение науки? И ещё: как можно назвать наукой семиотику видимых явлений, которая кажется порождением латинского «animosum pectus» <«пылкого сердца»>, а не «mens» и «ratio» <ума и рассудка>? С подобными порождениями древних давно уже расправились, напомнив изречение Теренция: «mala mens, malus animus» <«дурен ум — дурно и сердце»>. Но если продолжить и обратиться к сочинениям древних астрологов, нас озадачат изобилие и чрезвычайное разнообразие приёмов. Мы и сегодня читаем их в огромном корпусе греческих, латинских и арабских рукописей. Мы предполагаем, что они восходят к египетскому и месопотамскому корпусу учений, однако сами древние думали иначе.
Где родилась эта претендующая на научность наука о светилах, которая пыталась соединить созерцание высшей красоты небес со строгими физическими законами видимых явлений, словно отрицая драматическое противопоставление поэзии и науки у Шелли? Об упадке астрологии мы действительно можем рассуждать: он ближе к нам и во всяком случае очевиден. Но о первом её появлении нам ничего не известно. Нас смущают простодушные и наивные рассказы древних об изобретателях астрологии. Когда святой Августин называет Атланта «великим астрологом» («О граде Божием» 18, 39; ср. Плиний, «Естественная история» 2, 31; 7, 203; Витрувий 6, 10, 6; Диодор Сицилийский 3, 60, 2; 4, 27, 1), он повторяет эвгемеристическое учение, превращающее героев мифа в мудрецов. Но не один Атлант: Уран, Бел, Тот, Прометей, Атрей и кентавр Хирон также открыли людям астрономию. Святой Августин сообщает и о том, что Атлант был современником Моисея. Сам Моисей, как мы знаем от Филона, был превосходным математиком, астрономом, геометром, музыкантом и философом и научился халдейской науке о небе у соседних ассирийцев («Жизнь Моисея» 1, 23). Но ещё прежде Моисея Авраам обучил математике и астрономии египтян, которые тогда этих наук не знали (Берос у Иосифа Флавия, «Иудейские древности» 1, 8, 2; ср. Евсевий, «Приготовление к Евангелию» 9, 16). Это были люди, получившие науку о небе через откровение.
Наряду с традицией, согласно которой астрономии и астрологии научили мятежные ангелы (ср. «Книга Еноха» 8, 4), греки обычно полагали, что эти искусства были открыты богами «царям, любезным божеству» (Лукиан, «Об астрологии» 1; ср. Ахилл Татий, «Введение» 1), то есть дарованы свыше — «munere caelestum», «даром небожителей», как говорит Манилий (1, 26). Это было откровение естественных законов, производящих времена года и перемены в растительном мире; откровение вечного истечения, или влияния, которое от неба естественно распространяется на всякий земной физический и нравственный порядок — коллективный либо индивидуальный. Нельзя сомневаться, что в отдалённую от нас эпоху человек ощущал столь тесное родство между небом и землёй и во всём с ним сообразовывался. Китайский император как сын неба отвечал перед небом за ошибки своих министров. Точно так же всякий правитель, во всякую эпоху и в любом месте, чувствовал необходимость подкреплять своё божественное право точным соблюдением священного обряда. Но какие астрономические знания были открыты? Безусловно, первоначальные, однако более сложные, чем можно предположить. Сегодня всякий знает, что Земля обращается вокруг Солнца, но само это знание мешает полному пониманию видимых явлений. Астрономия и астрология долго составляли нераздельное целое, так что одно название часто обозначало другое. Подобным образом каждый закон древней астрономии — от эксцентров до трепидации восьмой сферы — понимался как физический и естественный закон, как отпечаток («episêma») закона небесного, как основание суждения и предсказания. Такова была конечная цель астронома — «philalêthês», любящего истину.
«Первоначальные и древнейшие люди, — говорит Аристотель, — восприняли это в форме мифа и в такой форме передали потомкам, утверждая, что небесные тела суть боги и что божественное объемлет всю природу. Остальное было добавлено позднее, также в мифической форме, чтобы убедить большинство; это использовали для повиновения законам и ради пользы. Они говорят, что эти божественные существа подобны людям и другим животным, и добавляют иные вещи, происходящие из этого или весьма на это похожие. Но если отделить позднейшие добавления и сохранить лишь первоначальное содержание верований — а именно, что первые сущности считались богами, — придётся признать, что древние говорили божественно…» («Метафизика» 1074b).
Кто эти древнейшие люди — «palaitatoi anthrôpoi»? Жители ли это города Трои, как читаем у Гомера («Илиада» 11, 166), или современники Сервия Туллия (Плутарх, «О судьбе римлян» 323e)? Нам они представляются теми «palaioi anthrôpoi», о которых Платон говорит, что они изобрели имена вещей («Кратил» 441b). Они «palaioi», древние, именно потому, что принадлежат времени мифа и не могут быть помещены ни в какое историческое время.
Древнейшие, древние и новые астрологи
Если же спросить, когда на Западе впервые появляется законченная система предсказания, основанная на астрономических явлениях, то Берос, Эпиген и Критодем — первые известные нам астрологи. Сегодня считается, что Критодем предшествовал легендарному Петосирису, жизнь которого филологи перенесли из VII в I век до н. э.; самого Критодема, напротив, относят к III веку до н. э. В таком случае Антиох Афинский, Праксидик, Тимей, Сарапион Александрийский и Тевкр должны были быть современниками египетского жреца.
Но для нас здесь важно другое: астрологи эллинистической эпохи обычно различали среди своих предшественников «archaioi» и «palaioi». Первые начали рассуждать об астрологии; вторые изобрели её и впервые дали ей имена. Имена и земные жизни первых известны, тогда как вторые окутаны мифом и принадлежат вневременному измерению — подобно тысячеликому Гермесу, «которому наши предки посвятили изобретения своей мудрости» (Ямвлих, «О египетских мистериях» 1, 1; ср. 8, 4). Именно они впервые установили названия искусства: например, имя «agathodaimôn» («Добрый Гений») для одиннадцатого места, а также названия и свойства, возводимые к Гермесу Трисмегисту (Реторий, «Catalogus Codicum Astrologorum Graecorum» VIII, IV, 126–174). Пример даёт Гефестион Фиванский: Панхарий не принадлежит ни к «archaioi», ни к «palaioi», поскольку он его современник; но Порфирий (I, 157.1 Pingree), Антигон Никейский (I, 162–163), Доротей (I, 263.10–11) и предшествовавшие ему египетские мудрецы (I, 258.19) относятся к «archaioi». «Palaioi», напротив, первыми наблюдали конфигурации звёзд (Птолемей, «Четверокнижие» 1, 2; Boll–Boer 8.9), природы планет (там же 1, 4; B.B. 17.8; 1, 5; B.B. 19.24) и неподвижных звёзд (там же 1, 10; B.B. 30.7). «Palaios» названа и древняя рукопись, которую Птолемей держит в руках (там же 1, 21; B.B. 49.14).
Для эллинистических астрологов, живших после II века, «archaioi» — их исторические предшественники. Те, в свою очередь, основывали свои учения на «palaioi» (Гефестион I, 120.25), среди которых выделяется Петосирис — «palaios» по преимуществу (ср. схолии к Птолемею, «Четверокнижие», Wolf, p. 111). Перед нами, следовательно, три разных эпохи астрологии: «antiqui», «veteres», «novi» — древнейшие, старые и новые. Среди «новых» выделяется одна фигура: не только благодаря полноте учения или точному знанию небесных движений, но прежде всего благодаря новому пониманию и новому методу искусства астрономического предсказания. Это Клавдий Птолемей. Во второй главе третьей книги «Четверокнижия» он отказывается от древнего («archaios») способа предсказания, который рассматривает «смешанное качество всех или большинства светил и, если кто-либо пожелает выполнить это тщательно, окажется многообразным и почти бесконечным» (B.B. 109.5–7).
Таков был способ предсказания древних египтян: они «следовали методу, перегруженному отдельными конфигурациями, которые кажутся бесконечными, трудными для охвата и понимания» («Анонимный комментарий к Птолемею», Wolf, p. 89).
Различные способы действия древних — «agôgai», трудные для истолкования и загадочные, как говорил Веттий Валент (p. 242.20 Kroll), — составляют для «новых астрологов» традицию. Многие, подобно Веттию Валенту, пытаются объяснить её, всё же оставляя искусство в русле тайной мудрости — «secreta sapientia». Не отказываться от традиционного способа действия значит сохранять его богатство; это значит также говорить на его языке, который не является языком философов, естествоиспытателей и людей науки. Положение Птолемея иное. Он не отвергает традицию целиком и безоговорочно; напротив, технические термины у него те же, что у «veteres», а цель Порфирия во «Введении» — объяснить их современникам (Wolf 181). Но Птолемей — философ и учёный. Он предпочитает идти естественным путём и толковать конфигурации и движения светил, которые открывает астрономическое знание, «методом, соответствующим философии» («Четверокнижие» 1, 1; Boll–Boer 3.6–7), даже если это требует частичного отступления от традиции.
Так Птолемей предстаёт перед нами «novissimus astrologus» — новейшим астрологом. Он объявляет, что предсказание складывается из математики и физики, образующих доказательную часть искусства, и философии, которая составляет его заключительную часть. В грекоязычной астрологии после Птолемея продолжат сосуществовать древние и новые элементы. В IV веке Павел Александрийский следует за Птолемеем вплоть до того, что заново перестраивает своё «Введение», однако не может забыть «египетских мудрецов». Гефестион Фиванский пересказывает «Четверокнижие» и добавляет к каждой главе методы, мнения и афоризмы «archaioi». В V веке Реторий, очевидно признающий чистоту птолемеевского метода предсказания, в своём «Наставлении по толкованию рождений» («Catalogus Codicum Astrologorum Graecorum» VIII, 1, 243–248) приводит для каждого суждения несколько авторитетов.
Астрология как наука до XVII века
Оставим в стороне различные фазы и эпохи, в которые практиковалась техника астрономического предсказания. Между ними нет однородности; историческое развитие в некотором смысле противоречит представлению о равномерном развитии человеческой мысли. И всё же в позднегреческом мире астрология считалась «математической наукой, раскрывающей сцепления судьбы» (Саллюстий, «О богах и о мире» 9, 4) и оставалась таковой долгие века. Искусство и математическая наука, а не эмпирическое мнение, не уверенное в ложности противоположного. «Когда миллионы людей на протяжении тысячелетий разделяли одно мнение, следует предположить, что столь всеобщая убеждённость опиралась на положительные факты, на долгую череду наблюдений, подтверждённых событиями». Так граф д’Альтавилла пытается доказать юной Алисии реальность чар; подобным образом порой пытаются защитить и спасти веру в звёзды. Однако наука не нуждается в таких оправданиях. В XVI–XVII веках рядом с естественной астрологией, которая и после «коперниканской революции» законно объясняла видимые конфигурации и движения светил, доходя до предсказания погоды, другая астрология утрачивает доверие и среди тех, кто её преподаёт, и среди слушателей: «Не зная, каким ещё оскорбительным именем можно было бы искоренить её с большей жестокостью, они называют её юдициарной», хотя «всякое научное искусство направлено к познанию предложенного предмета через его причины и посредством их, как сказал Философ: “Scire est rem per causam cognoscere” <“знать вещь — значит знать её причину”>. Такое познание, несомненно, есть не что иное, как силлогизм и рассуждение, в котором из известных и очевидных предпосылок выводятся заключение и суждение, прежде неизвестные» (Плачидо Тити, «Tocco di paragone», pp. 19–20).
До того как Ньютон обнародовал закон всемирного тяготения, научная мысль знала и признавала иной всеобщий закон природы. Этот всеобщий закон природы был астрологическим (L. Thorndike, «The True Place of Astrology in the History of Science», «Isis», 1954, p. 273). Он основывался на том, что вся природа управляется движением небес и небесных тел, а человек, как живое существо, естественно рождённое и живущее в природном мире, по природе находится внутри этого закона. В таком понимании астрология — истинная и естественная наука наравне с философией: «Она естественна, поскольку исследует естественные действия, возникающие в природном теле из свойств, естественно присущих звёздам… Она есть наука доказательная, когда рассуждает о положениях и движениях небесных тел, об их величинах и состояниях, например о затмении и восходе Солнца. Но когда она рассматривает действия, производимые звёздами в наших низших вещах, которые изменчивы и могут различным образом препятствовать действиям и влияниям неба, она является наукой предположительной, как справедливо называет её святой Фома…» (Плачидо Тити, указ. соч., pp. 1–3).
Мы не намерены говорить о ближайших к нам столетиях. Когда получила признание изменчивая область подчинённой культуры, туда поместили беспорядочные остатки отступающей астрологии. Но всё это лежит за пределами наших интересов. До конца эпохи Возрождения астрология принадлежала научной культуре и разделяла судьбы человеческой мысли. Незадолго до закрытия Афинской школы египтянин Реторий, опираясь на авторитет «archaioi» и метод Птолемея, утверждает синкретический способ действия, который как будто предвосхищает учёный византийский энциклопедизм.
Арабская астрология и аристотелевская традиция
Если Реторий представляет последнюю крупную фигуру греческой астрологии, то возникающая арабская астрология вновь обращается к традиции «archaioi» и неизмеримо расширяет её благодаря знакомству с культурами народов, оказавшихся под властью ислама. Историография, предшествовавшая мировым войнам, полагала, что приход аристотелизма в исламскую культуру приблизительно в VIII–IX веках стал препятствием для астрологической мысли (C. A. Nallino, «Raccolta di scritti editi e inediti», Roma, 1944, t. 5, p. 20). В действительности всё было ровно наоборот. Как у греков и латинян, в арабской культуре также не существовало разделения между астрономией и астрологией: обе составляли единую науку — «‘ilm al-nujûm», науку о звёздах. Абу Машар обосновывает научный характер астрологии естественной философией Аристотеля и объявляет астрологию завершённой и совершенной наукой в аристотелевском смысле. Главные авторитеты его «Большого введения в астрономию» — Аристотель, Птолемей и Гермес (ср. R. J. Lemay, «Abû Ma‘shar and Latin Aristotelianism…», Beirut, 1962, p. 41 ff.). Эти фигуры служат образцами астрологической науки на протяжении всего Средневековья.
Где заканчивается классическая астрология
До конца XVI века астролог — прежде всего философ, толкующий движения неба и законы природы. Он астроном и физик, нередко врач; он считает себя учеником Птолемея, Галена и Аристотеля, и его мышление — мышление классика. Арабские, средневековые и ренессансные астрологи считали самого Птолемея аристотеликом; аристотелевскими были основания учений Абу Машара и аль-Кинди, аристотелевским — физико-философское образование астрологов Средневековья и Возрождения. Но когда рассудочным соображениям, вопреки мнению Аристотеля, начинают приписывать большую достоверность, чем чувственному наблюдению, та, что была царицей наук, оказывается низвергнута и изгнана. Наступает середина XVII века; аристотелевская физика входит в медленный и необратимый кризис, предвещающий Просвещение. И всё же именно тогда появляется одно из важнейших толкований астрологического учения Птолемея — основанное на аристотелевском прочтении «Четверокнижия» сочинение Плачидо Тити. Когда Людовик XVIII бежал перед императорским Орлом, принц Конде счёл необходимым осведомиться, совершит ли Его Величество всё же обряд омовения ног в скромной деревенской гостинице, куда несчастливые времена забросили его в годовщину церемонии.
Последняя фраза Бецы намеренно звучит как историческая аналогия. Политический порядок уже рушится, но его ритуал ещё продолжается; сходным образом аристотелевская картина мира переживает кризис, а Плачидо Тити создаёт внутри неё один из самых значительных комментариев к Птолемею.
Вопросы о классической астрологии
Что такое классическая астрология по Джузеппе Бецце?
У Бецы это не одна строго очерченная эпоха и не неизменный набор приёмов. Речь идёт о многослойной традиции астрономического предсказания, связанной с античными источниками, естественной философией и исторической передачей знания вплоть до XVII века.
Чем классическая астрология отличается от современной?
В этой статье различие прежде всего историко-философское. Классический астролог мыслит внутри прежней физики и космологии, соединяет наблюдение небесных явлений с суждением и считает астрологию частью знания о природе. После кризиса аристотелевской физики эта интеллектуальная основа распадается.
Почему Птолемей так важен для классической астрологии?
Птолемей сохраняет технический язык древней традиции, но частично отказывается от её почти бесконечного множества частных конфигураций. Он предлагает более естественный и философски обоснованный путь, соединяя математику, физику и заключительное суждение.
Когда астрология перестала считаться наукой?
Бецца связывает перелом с XVI–XVII веками и особенно с серединой XVII столетия, когда аристотелевская физика вошла в необратимый кризис. До этого астрология в разных формах оставалась частью научной и философской культуры.